Когда ждешь ребенка, все твое существо готовится к нему – и физически, и психологически, постепенно, упорно. Про физическое и так ясно, а вот то, что когда беременеешь, превращаешься в ребенка, стало для меня сюрпризом. Буквально с первых месяцев в тебе начинает просыпаться все то, что, казалось, давно забыто и опечатано. В первый раз я это заметила, когда поймала себя на заливистом смехе – совершенно расслабленном, искреннем, без натяжки и без сдерживания себя. Захотелось обернуться – не малыш ли рядом смеется.

Обратная сторона дела такая же – горе, отчаяние охватывает меня мгновенно и целиком. Если раньше я гордилась своими отменными методами самоконтроля, самовнушения и самоуспокоения, то теперь все это кануло в Лету. Стоит подобраться страху (обычно это угроза здоровью малышу), как я просто падаю в пропасть, и зацепиться мне не за что. Слезы подступают мгновенно, обрушиваются ливнем, плечи сотрясаются рыданиями и ничто, ничто, никакие доводы, никакая логика не в состоянии помочь. И в своей радости и в своем горе я стала тотальна.

Масла в огонь подливает то, что беременность – это карусель болячек. Мелких, но назойливых хворей, которые сменяют друг друга, как стеклышки в калейдоскопе: тут льет, тут чешется, то в глазу конъюнктивит, то спина болит, то бессонница, то судорога, то изжога... И каждое недомогание в лучшем случае вызывает ужасное раздражение, а в худшем – безутешное горе, что, мол, поделать ничего нельзя, а малыша-то как защитить? Это притом, что, кто не знает, увидит активную жизнерадостную барышню с сияющими глазами и круглым животиком, но за этим, за этим... Остается уповать на то, что всё это закончится с рождением малышки, и тогда я снова превращусь из тыквы в прекрасную...э, ну фею, допустим. Хотя если что-то и спасает, то, наверное, не утешения, а старая добрая усталость – когда уже с ног валишься от этих переживаний, загнанная в угол отчаянием и безысходностью. Тогда во мне просыпается второе дыхание: «- Ну и что? Ты это не вытерпишь? – Вытерплю, я всё вытерплю, я сильная». Я сильная, я сильная – это волшебная мантра, которая вселяет в меня много сил и твердой веры в то, что я смогу. Всё.

Il me reste de 2 à 6 semaine. Avant la mort. Je dis “la mort”, parce que en pensant à quelque chose qui me fait peur, je dois m’imaginer le pire. Et le pire avec n’importe quelle douleur c’est la mort, donc si tu restes vivante, la douleur, même la plus affreuse, ne vaut plus rien.

J’attends, et pour moi les 2 semaines sont pareilles à 6, parce que c’est toujours si peu, ce n’est plus 9 mois comme à l’époque, c’est tout près. Et sur la balance c’est pas la douleur ou pas, c’est une vie ou pas de vie, un bébé ou rien. Il n’y à que neuf mois je pensais que je ne vais peut-être jamais en avoir un, que je vais devenir une belle vielle bien coiffée avec un caniche blanc, des amies, un peu de vin rouge, de Martini et c’est tout. Mais tout d’un coup c’est changé et le fait d’avoir un enfant change toute la vie. Ça change mes 50 ans – ça ne sera pas que le temps où mon corps commencera à s’écrouler ou le temps de penser au botox – ça va être le temps de vignt ans de qualqu’un, donc le temps de penser à ça, à ses premier amours, à ses premiers voyages loin et seul, à sa beauté, le temps de « partager ses vingt ans » .

Интересно, что французы и англичане видели общего между сердцем и желудком? Год назад я ехала с Анной ранним утром из Нанта в Париж, когда вдруг она схватилась за грудь и сказала, что у нее mal au coeur. Представляете, каково пассажиру, если у водителя за рулем на скоростной трассе вдруг плохо с сердцем? Я тогда бросилась выяснять, хроническое ли это, и, может, чего выпить, что ей от этого помогает и, может, вообще остановиться и вызвать скорую. Анна отмахивалась и утверждала, что в этот тяжкий час поможет ей только бутылка колы и полежать немножко. Ну, я уже не удивляюсь врачебным методам французов от хворей, поэтому смолчала. А оказалось, ее банально укачало. Когда я стала возмущенно выяснять, как же тогда они называют боль в сердце, Анна впала в ступор и выдала только: «Ну, наверное, как-то по-другому. С сердцем у меня проблем еще не было».

А недавно я осталась без Лингвы и с серией на перевод и чуть не опростоволосилась, встретив там heartburn. Слава богу, словарь мне во время заменил пакетик Маалокса, подсказавший, что к сердцу это снова не имеет никакого отношения.

Вот такие лингвистические курьезы. Значит, как бы они друг друга ни не любили, французы и англичане, их крепко связывало, по крайней мере, слабое знание анатомии.

Не знаю, у кого как. Наверное, у каждого по-своему, но все равно должно быть похоже по остроте чувств, по размаху маятника или качелей – сегодня в небо, завтра на дно. Об этом никто не говорит. Беременных постоянно спрашивают, как у них дела, подразумевая, наверно, не помирают ли они от кровотечения и не собираются ли освободиться от своей приятной ноши раньше времени. И беременные отвечают: «Нормально», подразумевая, что нет, живы пока и ноша при них. Даже не представляю, куда бы делись все сочувствующие, вывали мы на них все свои переживания, весь свой рай и весь свой ад. А первое и второе все равно рвутся наружу, поэтому я хочу написать о них

Попса, не попса, но приехать в Индию и не увидеть Тадж Махал было бы грустно. Поэтому с гор мы спустились к Агре, попутно заехав во Вриндаван, славный своими кришнаитами. Из всех виденных тут религий кришнаизм показался самым инопланетным. В белом холодном храме и по мраморным дворикам разгуливали по большей части белые-белые, часто альбиносы, кришнаиты с белыми и красными полосками на мраморных лбах, загадочно звенели обилием украшений и слушали белого же заезжего «лектора». На вопрос как же жить, если нас учили самим брать судьбу в свои руки, тот отвечал: «Без проблем, нормальная философия, стройте карьеру, будьте активны...ради Кришны!» Все это почему-то очень попахивало христианством, а точнее, баптизмом, но было весело. Русские представители Кришны оказались очень благостно расположенными и рассказали нам обо всех стоящих кришнаитских местах, а также о правилах поведения в Индии: острое не есть, с рикшами торговаться, очки повесить на веревочку – от обезьян. Этих тут, кстати, было невообразимо много и почему-то с самыми хулиганскими рожами, порванными губами и чуть ли ни синяками под глазами. Еще у кришнаитов принято угощать всех едой, поэтому при храме был буфет с самосами, начиненными чечевицей. А рядом с ним стояла нарядная стойка с пузырьками и коробочками, на которых крупно было написано «Аюрведа», а мелко – «коровья моча». От всего, да, и волосы смазывать, и в глаза закапывать.

В первую часть поездки впечатления и города мелькали, как деревья за окном. Ришекеш, Шимла, Манали, Ривалсар, Дармшала, священный мистический Ганг, текущий в трех мирах одновременно, крикливые торговцы чепухой и гордые – хорошим особым товаром, пещеры, в которых медитировали исторические мистики, ежедневная очень людная церемония прощания с днем, зажигания огня и пускания его по Гангу, вездесущий Шива со своей Парвати и множеством воплощений, гордые неприветливые

18 марта-13 апреля

Вот так и волки сыты и овцы целы – я насладилась зимой, а Индия дождалась меня. Мы по-настоящему созрели друг для друга и реализовались как возлюбленные – всё было вовремя и правильно. Не скажу, что я когда-то стремилась в эту страну. Я падка на яркие ярлыки и бренды, а репутация Индии совсем не возбуждала меня: грязь, попрошайки, жара, слоны – без всего этого можно было бы прожить, и не одну жизнь.

С Индией сложилась другая история – это были отношения, которые из ничего вызрели в настоящую близость. Поэтому когда я записывалась на участие в йоговском семинаре по северу, у меня не было никаких ожиданий, я не потирала руки в предвкушении и даже не интересовалась подноготной страны – ни историей, ни политикой, ни даже географией – только изучила малярийно опасные зоны. Эта поездка была отличным поводом вырваться из всего того стресса, который обступил в Украине, и из скупого на солнце марта.

Наверное, это первый раз, когда, приехав, я не стала ничего делать: ни под что подстраиваться, ни искать артефактов-подтверждений расхожим мнениям, ни опасаться, ни даже ликовать – это был самый гармоничный приезд в другой мир, я была совершенно расслабленна и плыла по этой пестрой реке, полностью отдаваясь ее течению, целиком доверяя. Мне этого хватало с головой – просто совершенно новый мир, где много света и можно не думать «ни днем ни ночью» об оставленных дома головняках. 

Говорят, Индия меняет сознание. Наверно, о своем сознании я смогу что-то сказать через месяц, но точно помню, как день на четвертый, когда мы выезжали из Ришекеша, мировой столицы йоги, я вдруг заметила в себе невероятную уверенность – мол, за что я ни возьмись, чего ни пожелай, все сбудется, все получится. Ничто вокруг на это не намекало: бедная страна, большая помойка с перерывом на рисовые поля, столбенеющие при виде нас индусы, сумасшествие на дороге, и вдруг такое чувство, будто все возможности мира – и материальные, и духовные – на расстоянии вытянутой руки.

Думаю, эту уверенность создает потрясающий дух свободы, которым тут все пропитано насквозь, как ароматом специй и тлеющих палочек. А соткан он из вроде бы совсем не связанных между собой картинок: свободы спать где придется, свободы никуда не спешить, свободы полагаться на волю случая, а значит и просить у случая по максимуму, свободы бесстыдно пялиться на нас, наконец. За это я больше всего люблю путешествия, а Индию в особенности – за яркое подтверждение, что никакие навязанные нам формы поведения и ограничения не являются истиной от природы, что можно жить по-другому, бесстыдно, нагло, пошло, беспринципно, а другими словами, совсем не так, как учили нас, меня. Чувствуется, что этот дух свободы царит тут уже очень давно, и благодаря ему все знакомое здесь преображается – даже практика йоги. В ней нет надрыва, она настолько гармонична, плавна и спокойна, что совершенно перестает быть видом спорта и становится таким себе образом жизни. Как говорил встреченный нами в Манали йог (на вопрос шиваист ли он), «Шива это что? Это всё вокруг». Так и йога – это всё вокруг, как сама жизнь.

Эта поездка оказалась очень многоцветной и разнофактурной – как сшитый из разных лоскутков печворк. Был семинар на севере и отдых на юге, горы и море, активное и пассивное, ян и инь, как ни назови. Поэтому на этот раз я буду выкладывать заметки кусочками, пестрыми лоскутками, как вспомнится.

Господи, я помню и знаю - ты в космосе, ты в полёте, ты занят, как все в этом мире, а может, и так, как никто. Но моя дочка Катя, Господи, очень устаёт на работе. А у моей внучки Сони до сих пор нет тёплого зимнего пальто. Господи, ты ведь в курсе: я обычно не валю на тебя своих бед. Все мы должны разбираться с делами сами, все, красавицы и уродки. Но моя дочка Катя не высыпается уже много лет. А моя внучка Соня опять порвала колготки.

Господи, не для себя прошу, да и вообще ничего не прошу. Ты же помнишь - даже тогда, в декабре, я ничем тебя не корила. Я не праведница и не святая, я как все иногда грешу. Но вот та куртка, двадцать восьмого размера... помнишь, я тебе говорила?

У моей внучки Сони больное горло, мы завариваем ей череду. А моя дочка Катя уже тыщу лет не была на даче. Господи, я не настаиваю - когда именно и в каком году, но Господи, может быть, все-таки можно нам хоть изредка, хотя бы одну удачу? Я не жалуюсь, Господи, ты не подумай чего, у меня всё хорошо, тьфу-тьфу-тьфу, как мы на Земле бы сказали. Но у моей внучки Сони, Господи, нету фломастеров. Ни одного. А у моей дочки Кати обветрены губы и постоянные синяки под глазами.

В той аварии, Господи, я тебя не виню. Я понимаю, тебе сложно следить за всеми. Но моя дочка Катя с тех пор раз в неделю прикладывается к вину. А моя внучка Соня плачет каждое воскресенье. То, что мой муж не дожил до старости, может случиться со многими, да, и аварии нынче часты, просто не жизнь, а игра какая-то в дочки-матери. Знаешь, моя дочка Катя даже ходит в кино иногда. А моя внучка Соня - самая способная в классе по математике. У неё золотые волосы, Господи, и тонкие руки и ноги. Когда ей исполнится десять, мы её отдадим в балет. Я когда-то подумала, знаешь: никто не ведает смысла своей дороги. Может, он есть, этот смысл. А может, его и нет.

Я хожу на их могилы по пятницам, мне так удобно и на кладбище не очень шумно. Приношу с собой веник, хлеба, и - ну ты понимаешь, по мелочи. Я разговариваю с ними вслух, и меня уже дразнят безумной - но мне на это плевать, ведь какая мне разница, что там орут голодранцы и неучи. Прошлой осенью я сшила две юбки из своего тёмно-синего платья, и обе приносила сюда, на могилу, а после - обратно домой, без проклятий, в прозрачность и негу бессонья. Первая юбка, побольше, предназначалась, естественно, моей дочке Кате. А вторая, поменьше, конечно же, моей внучке Соне.

Постоянно помнить про то, чего нет - неплохая кара, не хуже, чем, скажем, распятье. Но вот если выдумать то, чего нет - постепенно приходит успокоение и, как птица, садится и греет ладони. Господи, не беспокойся, я прекрасно знаю, что не было у меня никогда никакой дочки Кати. И тем более не забываю, хотя это и больно, что не рождалось на свет никакой моей внучки Сони.

Как часто, говоря о своих реакциях, мы украшаем их вечными «конечно» и «естественно». Это же очевидно, обстоятельства сложились вот так, и я отреагировал эдак; чувак сделал мне это, а я ему/себе, конечно, то. И как интересно поступать «нелогично». Терять ведь нам по сути нечего, а «логичного» и «правильного» в жизни, оказывается, нет.

Например, прийти в кино на редкий фильм, идущий одним сеансом на день, опоздать на 10 минут, узнать, что его все равно отменили из-за отсутствия зрителей, расстроиться, развернуться... и вдруг решить организовать сеанс лично для себя. Найти администратора, выкупить три места, насладиться фильмом и приятным знакомством с персоналом любимого кинотеатра.

Тогда сквозь привычную картину мира проступает понимание, что нет правил, нет кинотеатров, зрителей, кассирш, администраторов, да и законов в принципе. Есть люди, их желания и сила. Я есть то, что я хочу. Я есть то, что я думаю. Я есть. И всё.

I’m filled with love
It’s coming like a river
An expectation of an overflow
It comes from everywhere and everybody
My cat, all strangers, their eyes, the snow.
It’s falling quietly in the street lamps' glowing
And time stands still before me in the blue.
I stroke its head, we’re both in no hurry.
I come to you.

- Новый год? Не знаю. Я буду встречать его дома, это точно. С кем – не знаю. Подумаю об этом, когда ты приедешь. А пока мне было не до этого.

Ему все равно. Мы не поссорились, мы просто живем каждый на своей волне. Только я иногда открываю свой мысленный дневник на закладке «НГ» и думаю о том, что он будет встречать оное в своей пустой квартире. Пустой от его мамы. Но я почему-то надеюсь, что не пустой от меня. Ему, видимо, в общем-то все равно. Мне, видимо, по большому счету тоже. Прекрасно когда в отношениях царит полная гармония. Полная гармония пофигизма.

Мой первый НГ с мужчиной случился лет десять назад, в институте. Это была странная история. Он был толстый, очкастый, умный и очень смешной. Я сходила с ума, ждала его звонков, не знала, о чем говорить. Мы, как водится, целовались взахлеб, не могли оторваться друг от друга, но секса так и не случилось. Хрен его знает, почему. Возможно, он был тоже девственником, возможно стеснялся еще больше, чем я, возможно – да все что угодно. Но история началась, набирала обороты, и он пригласил меня встречать НГ вместе, в квартиру его друзей, мне не знакомых.

Смотреть на себя со стороны очень поучительно. Если б меня попросили рассказать о себе, какая я, я бы сказала: добрая довольно замкнутая девочка, которая лучше промолчит, чем станет спорить, и если над чем и работает, так над тем, чтобы смело делать то, что хочется и класть на мнение всех остальных об этом. Бегу очень быстро в этом направлении, чтобы оставаться хотя бы на месте, ога.

А вот взгляд на себя со стороны показал очаровательную вещь. Оказывается, на самом деле я уже там. Я уже делаю все, что мне хочется – не спокойно, а упорно так, твердым почерком выписывая строчки своей биографии, совершенно не терплю чужого мнения, если оно расходится с моим (либо отчаянно переубеждаю, либо отношу носителя в категорию «не прав»), а если на меня любым способом напасть (хоть бы невинной подзадрочкой), немедленно выхватываю меч, молниеносно сношу нападающему башку, делаю пару контрольных выстрелов, а потом делаю глубокое дыхание Ом и иду на примирение («В конце концов, ты имеешь право быть таким, какой ты есть»). Знаю, что вообще-то поздно. Но сама мысль о том, чтобы мириться с тем, кто повержен и лежит у ног без башки, приятна и легка.

Все это неправильно. Мой меч рубил немало голов тех, кто мне дорог и мил. Невинные подзадрочки можно было бы решить более мудрыми способами. Сила может позволить себе быть великодушной. Я уже давно говорю себе, что принимаю их всех, но на самом деле либо я обхожу их такой далекой дорогой, что мне плевать, либо я принимаю их только после того, как растопчу.

И этот вечный вопрос свободы. Шеф говорит, что я отчаянно доказываю свою независимость, показывая окружающим смачный фак. Древний возлюбленный говорил, что я так дорожу своей свободой, что лишаю свободы всех других. Я постоянно говорю: Боже, отстаньте от меня. Дайте мне спокойно жить, и живите сами себе спокойно.

Думаю, всё упирается в старую добрую низкую самооценку. У меня пока нет сил быть доброй девочкой, великодушной, толерантной и спокойной. У меня есть силы на то, чтобы плотной вязкой выводить свою жизнь такой, как хочется, любить тех, кто любит меня и уничтожать тех, кто кусается. Я стараюсь смотреть на них из метаконтекста, правда, но пока получается только постфактум.

Украина говорит: хорошо, что у нас все есть. Есть горы Крымско-Карпатские, есть море Черное, есть степи Полесские, не говоря уже о речках и озерах.

Франция говорит: хорошо, что у нас все есть. Есть Альпы с Пиренеями, есть моря океаны с трех сторон света, есть плато Юра просторное, не говоря уже о замках и соборах.

Италия перетягивает с Францией канат, заменяя Пиренеи на Аппенины, плато Юра на каналы Венеции, а замки на вулканы Неаполя.

Иран говорит: хорошо, что у нас все есть. Горы Альборц высоченные, пустыня Дашт-Экавир бескрайняя, культура доисторическая, море Каспийское, не говоря уже об архитектуре арабской.

США говорит: хорошо, что у нас все есть. Два океана с двух сторон света, горы разноцветные с большим каньоном, пустыни, не говоря уже о водопадах огромезных.

Швейцария говорит: хорошо, что у нас все есть. Горы Альпы живописные, речки самые чистые, часы самые точные и шоколадки самые вкусные. Ничего, что у нас нет моря, у нас банки и больше всех денег, чтобы ездить на все моря мира.

Монголия говорит: хорошо, что у нас все есть. Степь бескрайняя, пустыня Гоби летом жаркая, зимой ледяная, славная история Чингиз-Хана, а главное – можно долго-долго идти прямо и много дней никого не встретить вообще. И нафиг нам ваше море?

Заключение Люшера

Потребность чувствовать себя причиной и иметь более широкую сферу влияния делает его беспокойным, движимым собственными желаниями и надеждами. Может пытаться распространять свою деятельность слишком широко.

Пытается улучшить представление о себе других людей, чтобы они относились к его желаниям и потребностям благожелательно и проявляли бы уступчивость.

Способен получать физическое удовлетворение от сексуальной активности, но склонен к замкнутости и это не дает ему быть "глубоко вовлеченным".

Выражена восприимчивость к внешним раздражителям (в 7/8 поз., но главным образом, когда есть пометка "тревога").

Хочет преодолеть ощущение пустоты и отъединенности от других. Полагает, что жизнь может предложить еще гораздо больше и что он может упустить свою долю жизненного опыта, если не будет наилучшим образом использовать каждый случай. Поэтому он преследует свои цели с неистовой напряженностью и легко становится "глубоко вовлеченным". Чем бы он не занимался, считает себя вполне компетентным в этой области, иногда другие находят его надоедливым и назойливым.

Hапряженная вовлеченность.

Боязнь, что ему могут помешать достичь того, чего он хочет, приводит к тем его беспокойным поискам ощущения удовлетворенности в какой-либо "иллюзорной" или бессмысленной деятельности.

Он таки выпал, и сразу стало ясно, что ни в Индию, ни в Египет я не поеду, пока не закончится зима. Ведь лето можно найти круглый год, а такую зиму – дули. А лишать себя такого удовольствия очень обидно. Обожаю когда кожа становится мраморно-белого цвета, лицо сразу свежеет, а на морозе тут же появляются такие сочные яблочки-щеки, которых не создать никакими самыми изощренными румянами. Обожаю полосатые толстые свитера, в которые можно прятаться с головой, руками, а при желании даже с коленками. Обожаю теплые мягкие шарфы, коричневые перчатки с мохнатым мехом внутри, вязанные смешные шапки и носки, бардовые колготки, кларковские сапожки. А еще конечно же именно зимой нужно кататься на коньках, а потом выпрыгнуть в ранний темный вечер и ловить языком белые пушинки. Ехать в какие-нибудь горы, лучше в будний день, и до одури кататься на лыжах, чтобы вечером без задних ног завалиться у печки. Сидеть потом с большой чашкой чего-то горячего и смотреть на огонь. Или в окно, где все такое сине-белое. Зимой особенно приятно тискать опушившегося кота, зарываться в него носом и мурлыкать ему в живот. А потом накупить целый ворох открыток и неожиданно поздравить с каким-нибудь из праздников кучу народа – всех, о ком не стоило забывать. Все белое, белое, белое. Сегодня около четырех было такое закатное небо, такое садящееся солнце и снег, конечно, Моне бы не устоял, это точно! Молодые девчонки кидались друг в дружку снежками, смеялись и визжали. Завтра пойду посмотрю, как новый сезон приняло наше озеро. А Индия подождет.

Сегодня я открыла для себя еще одну грань человечества и то, как оно над собой измывается эстетики ради. Купила себе очки для компьютера – без диоптрий, отражающие ультрафиолет, как говорится, «на всякий случай». И конечно меня подмывало увидеть в зеркале такую охрененно сексуальную бизнес-леди в черной или красной прямоугольной вытянутой оправе. И шо вы думали? Такая оправа действительно облагораживает мое лицо и лишает его розовощекой круглопухлости – НО! Оказывается, она, как зимние сапоги на 30 см шпильке, как тугой лифчик на косточках, как пятисантиметровые голубые ногти, как накладные ресницы и шиньон – лучше всего существуют на фотографии. Неплохо служат в постели – когда ими, собственно, приходится пользоваться не по назначению, а так, хохмы секса ради, и то, первое и второе лучше чувственно сбросить с себя в первые десять минут.

Для того же, чтобы прыгать через зимнее болото грязи вычитывать с экрана огромные тексты, лучше всего подходят большие овальные (под форму хомосапиенских глаз, ога) очки в тонкой незаметной оправе. В узких квадратных же смотришь, как из танка или из блиндажа какого. Окулист сказала, что если оправа постоянно мельтешит перед глазом, это может реально посадить зрение.

Уж чего-чего, а как люди красоты ради во вред здоровью цепляют на подслеповатые очи хрен знает что, для меня остается загадкой.